История английской фермы, продолженная старым ослом Бенджамином по просьбе сэра Джорджа Оруэлла. Глава 16
Все теперь было у скотов как у людей и даже лучше. Достойные правили, остальные наслаждались их правлением. Наполеону не о чем было беспокоиться, и только одна проблема тревожила его на старости лет: он боялся не дожить до начала великих состязаний в Центре бега и прыжка. Казалось, для тревоги нет достаточных оснований, здоровье его не подводило, Центр строился, о чем переживать? Однако сердце опытного скота подсказывало ему, что не все в порядке в его поросячьем королевстве. Как бы ни был красив проект Центра, он все еще существовал лишь на бумаге, и момент, когда начнут вырисовываться его величественные контуры в натуре, постоянно оттягивался. Сначала шли какие-то бесконечные предподготовительные работы, затем подготовительные, после этого началась стадия завершающей подготовки первого этапа заключительного периода предварительной подготовки строительства. Наполеон слушал доклады Сурка и ловил себя на мысли, что не понимает ни слова из сказанного этим грызуном. Он попросил гордого сибирского орла Ханта пролететь над строительной площадкой и своим зорким глазом определить, там вообще хоть что-нибудь строится? Орел долго кружил над объектом и высмотрел все. Он сосчитал количество башен и шпилей у замка Грызло, длину аллей в саду Дворковича, высоту заборов вокруг имения Бонапарта и даже ширину входного отверстия в гранитные палаты Сурка, но места, где бы сооружался Центр бега и прыжка, не заметил вовсе. Доклад зоркого орла окончательно растревожил душу Наполеона, и тревога эта росла день ото дня. Самое удивительное, что никто из подданных не сообщал о каких-либо преградах, возникших перед строителями. На вопрос, есть ли проблемы, все отвечали - никаких проблем. И даже сами строители, люди мастеровитые, сдавшие не один большой объект на территории Англии, радостно признавались, что совместная работа с животными идет так хорошо, как никогда и нигде раньше. Наполеону даже становилось стыдно перед людьми за свою мнительность. Он видел, что ферма переполнена оптимизмом и благодушием, что свиньи всем довольны, а прочий скот - премного благодарен, и нет ни одной морды, которая попросила бы его утолить какую-нибудь свою печаль. Интуиция не подвела Наполеона и на этот раз. Первым это убедительно подтвердил Сурок, который пришел и сказал, что холм срезан до основания, и в нем больше ничего нет. "Чего нет?" - не понял Наполеон. "Ничего нет", - повторил Сурок и даже обиделся, что его переспрашивают. "Все, что было зарыто в холме, откопано и увезено до последней бумажки. Я проверил, ничего нигде не осталось", - Сурок повторил суть доклада тоном матерого, много повидавшего бухгалтера. "Мы что, перестали продавать черную траву? - спросил его Наполеон. "Это вопрос не ко мне, - непочтительно ответил Сурок, - я отвечаю только за обустройство нор и котлованов". Наполеон заметил перемены в поведении грызуна. Он говорил сквозь зубы, не поворачивая морды к вопрошающему. "Что с амбаром стабилизации?", - в голосе Наполеона послышались нотки усиливающейся паники. "Стены целые, пол не пострадал", - буркнул Сурок. "А деньги?", - нервно спросил Наполеон. "Денег нет", - бесстрастно ответил Сурок. Было видно, что он не только не боялся произнести эти слова, но и хотел, чтобы они прозвучали громко и внятно. "Как?", - воскликнул Наполеон. Сурок молчал, демонстративно не поворачиваясь мордой к собеседнику. Злоба закипала в душе свиньи. "Кто?", - задал он следующий вопрос, не дождавшись ответа на предыдущий. "Бонапарт", - Сурок произнес имя Свинопаса с каким-то иезуитским удовольствием, потому что не сомневался, Наполеона приведет в шок имя отдавшего приказ обчистить закрома. "Все до последнего?", - спросил Наполеон, не в силах осознать произошедшее. "Все", - ответил Сурок. "А яма будущих поколений?", - злоба Наполеона начинала перерастать в страх. "Вся", - отрубил Сурок. "Вся яма?", - переспросил Наполеон, зашатавшись от волнения. "Вся", - точно также лаконично ответил Сурок второй раз, но потом добавил, более мягким голосом, - хорошая была яма, сделана на совесть. Лучшая из тех, что я вырыл за свою жизнь".Наполеон не смог дослушать Сурка до конца. Задние ноги его подкосились, и тучное тело повалилось на бок. Сурок испугался, но не убежал. Он застыл, не в силах принять какое-нибудь решение: то ли звать на помощь, то ли подождать и посмотреть, что произойдет дальше. Кабанья голова Наполеона лежала на полу, клыки обнажились и коснулись досок. "Воды...", простонал боров и открыл пасть. Сурок вышел из оцепенения и побежал за миской молока, которое найти в этом доме было проще, чем простую воду. Он принес полную миску и пододвинул ее к морде Наполеона, а затем плеснул молоко лапкой на его клыки. Через несколько минут Наполеону полегчало. Он смог перевернуться на живот и даже попробовал встать на четыре ноги. Это ему удалось, но стоял он нетвердо, и копыта то и дело подгибались. Боров понял, что выпрямиться и стоять на двух ногах он не сможет. Груз переживаний дал о себе знать. Как бы не пытались свиньи подражать человеку, с годами это удается им все хуже и хуже. Однажды наступит день, когда они ожиреют до такой степени, что не смогут оторвать от земли свою задницу и будут сидеть на ней, выставив вперед передние копыта, чтобы поднять голову и посмотреть осоловевшими глазами на корыто. На любой ферме вскоре после этого начинается забой и варится первый холодец.Сурок знал законы скотофермы, но чтобы успокоить и отвлечь борова от грустных мыслей, запел старинную скотскую песню в ее первоначальном варианте: "Две ноги хорошо, а четыре лучше". Наполеон услышал полузабытые слова, и две крупные слезинки покатились из поросячьих глаз. Когда Сурок закончил петь, он повернул к нему мокрую морду и сказал: "Никому ничего не говори". "О яме?", - хотел уточнить Сурок. "О моих четырех ногах", - ответил Наполеон и снова лег на пол. Не глядя на зверька, он чуть слышно повторил:"Никому".Сурок понимающе кивнул и собрался уходить, но Наполеон вдруг вспомнил, что не спросил о самом главном. Он приподнял пятак и прохрипел: "Мои то целы?". Сурок сообразил, что речь идет о деньгах, которые складывались в потайные норы. "Целы". - произнес он тихо, но уверенно. Боров вытянул копыта и закрыл глаза. Похрюкивающее дыхание его стало ровным.На скотном дворе, между тем, шла какая-то радужная жизнь. Каждый день сверкал новыми гранями. Не успев позавтракать, Свинопас выскакивал на площадь и объявлял, чем займутся скоты в это прекрасное утро. В понедельник он начинал борьбу с шотландским виски, от которого свиньи так сильно страдали после закончившегося уик-энда. Призыв находил понимание, и вся ферма живо обсуждала, сколько вчера выжрали на рыло, и что так дальше жрать нельзя. Во вторник Свинопас круто менял тему и предлагал им общаться с помощью собак. "Это очень удобно, - убеждал он их, - берешь собаку, грузишь ее и посылаешь с письмом другу. Тот читает и посылает ответ. Так свинья может связаться со всем стадом, не отходя от корыта". Идею приняли на ура, но мало кто умел писать, да и быстрых собак на ферме не оказалось в достаточном количестве, а те, что были, уже пользовал Грызло в контакте с Дворковичем. По четвергам Бонапарт напоминал свиньям, что наступил день самоочищения от главной внутренней угрозы любого поросенка - сала под шкурой. Рецепты похудения он озвучивал каждый раз новые, последний был такой: подвесить корыто как можно выше, чтобы кабаны подпрыгивали, и только тот, кто допрыгнул, отсасывал. "Давно пора старичкам жирок растрясти", - визжали с воодушевлением молодые кабанчики и одобрительно стучали копытцами. Пятница на ферме традиционно посвящалась любимой всеми игре в "Поле чудес". Утром Свинопас призывал каждого верить в свою удачу, а затем дружно кидали жребий. Кому-то одному, чаще всего барану, но иногда и псу, в этот день не везло, и его шкуру натягивали на барабан, который свиньи с удовольствием вращали до глубокой ночи. Теоретически, жребий мог пасть и на представителя свинского сословия, но это случалось крайне редко, и то лишь для поддержания мнения, что перед жребием все равны. В преддверии уик-энда Бонапарт объявлял конкурс на самый позитивный тост недели. Состязание в сладкоречии начиналось ранним субботним утром и не заканчивались до "последнего соловья". Пары участников вставали к барьеру и самозабвенно желали процветания ферме и благополучия всем на ней живущим. Ориентируясь на реакцию слушателей, поздравляли победителя и душили проигравшего. Затем открывали бочку виски, и начиналось воскресенье. А сразу за ним - новая неделя."Они хоть когда-нибудь работают?", - спросил Наполеон гордого сибирского орла Ханта, когда тот рассказал ему, какая теперь на ферме веселая жизнь. "Не знаю, - ответил Хант, - я только что прилетел, лежащих свиней видел, работающих - нет. Завтра разберемся". Полгода назад Наполеон отправил Ханта на поиски Чуба и Абрамовочки. Гнедой жеребец и ласковая кобылка пропали сразу после того, как до них дошел слух о затяжной болезни, свалившей Наполеона с ног. И вот орел вернулся, полный впечатлений и новостей. Наполеон, который все это время не выходил из дома, жаждал их услышать. Орел уселся на свою любиммую изогнутую спинку стула, приставленного к кроватке больного, и начал повествование.. "Абрамовочку я нашел далеко от берегов Англии на парусном корабле, - рассказывал гордый сибирский орел Хант, - на вопрос, где деньги фермы, она ответила, что все до последнего шиллинга потратила на покупку флота. Развернуть корабль и плыть в сторону Англии, чтобы вернуться на ферму, отказалась". "Какой еще флот, - перебил орла Наполеон, - зачем свиньям флот?". Орел выслушал восклицания Наполеона и спокойно продолжил:"Мною были заданы ей эти же вопросы. Абрамовочка заявила, что ферма "Усадьба" - лучшая английская ферма, и что Англия - великая морская держава, значит, скоты обязаны тоже иметь свой флот. Она попросила вас не беспокоиться, что вы будете вполне удовлетворены, когда увидите свой флот. Матросы на корабле называют Абрамовочку - королевой Елизаветой. Она просит, если Вас не затруднит, называть ее также"."Сука неподкованная", - прошипел Наполеон, но дальше комментировать известие не стал. "И последнее, продолжил рассказ Хант, - она спросила у меня, умеют ли свиньи плавать, а потом показала мне пушки и приказала капитану стрелять по мне, если я еще раз покажусь в небе над ее кораблем"."Свиньи плавать не умеют", - произнес Наполеон и погрузился в глубокие раздумья. Хант сидел на спинке стула и тоже о чем-то соображал. "Так, - очнулся Наполеон, - а что Чуб, как он?". "Жеребец Чуб на суше, но его удалось найти не сразу, он постоянно скачет из одного английского города в другой, - начал Хант новый рассказ, - говорит, что люди переходят на солнечную энергию, он продает им новые электростанции, которые могут работать без черной травы. На Ваше требование возвратить взятые на ферме деньги, ответил, что все вложил в заводы по выпуску солнечных батарей, и пока не может вернуть ни одного шиллинга"."Хант, ты высоко летаешь и много видишь, люди действительно уже не нуждаются в нашей черной траве?", - задал вопрос Наполеон, который мучительно над чем-то размышлял после известий о деятельности Чуба. "Они нашли другие поля, где растет черная трава, и эти поля не меньше вашего, они научились делать топливо из белой травы, которая растет во многих местах. И они научились выживать, поворачивая лицо к солнцу, и оно согревает их гораздо лучше, чем ваша несъедобная и ядовитая черная трава", - орел говорил то, что видел собственными глазами, хотя для того, чтобы это заметить, не нужно орлиное зрение. Наполеон лежал на кровати с широко открытыми поросячьими глазками. "Чуб все понял первым, - размышлял Наполеон, - и не проинформировал меня, скотина. Кто он после этого?. Клизму ему под хвост, да не простую, а гидроударную, чтобы сожранный овес из ушей вылетел вместе с ушами. Абрамовочка - та просто дура, накупила бантиков, как лошадка Молли. Что мне с этими бантиками делать, к хвосту привязать и всей Англии показывать?"."Как заставить Чуба вернуть деньги?", - обратился он после долгого молчания к гордому сибирскому орлу, с которым советовался теперь по самым сложным делам. "Попроси поставить на мельнице солнечную батарею, он приедет и попадет в мои когти. Когда я выклюю ему правый глаз, он вернет все деньги, затем я выклюю ему левый глаз, чтобы никогда не смог украсть их снова", - озвучил Хант свой план действий. Наполеон оживился. "Мне отмщение и аз воздам!", - взвизгнул Наполеон, в глазах которого загорелся огонек, - а что сделаем с Абрамовочкой?". Насчет кобылки орел имел другой план мщения.: "Устроим на ферме конкурс красоты, пригласим ее и пообещаем выбрать королевой. Когда прискачет, отведем к быку Якудзе и будем ее крыть. Затем к псам, потом к баранам. Королеву все захотят покрыть, пусть скоты порезвятся". "А ты хочешь королеву?", - спросил Наполеон и постарался заглянуть в орлиные глаза. "Я хочу Сурка", - ответил, не моргнув орлиным глазом, Хант, - он набрал жира и пора его съесть, пока не спрятался на зиму в свою гранитную нору".Наполеон хотел тут же решительно отказать Ханту в его просьбе, но чуть погодя пришел к выводу, что решительно отказывать новому другу - неэтично. "Возьми лучше Жирика, гуси вкуснее грызунов", - предложил Наполеон, - Сурка отдать не могу, он мне самому нужен. Бери любого, кого хочешь, кроме Сурка". Орел не обиделся на отказ. "Любого?", - лишь переспросил он. "Да", - подтвердил Наполеон. "Я хочу Бонапарта", - невозмутимо произнес Хант. "Он твой", - махнул больной копытом в знак согласия, и было заметно, что после этого жеста ему даже полегчало. "Значит, птица тоже может быть Свинопасом?", - напомнил орел о своем давнем разговоре. "Может, если выиграет выборы", - повторил Наполеон свой давний ответ и закрыл глаза в знак того, что устал от беседы. Орлы не умеют улыбаться, но по открытому клюву Ханта и по мощным движениям его крыльев над стулом легко было догадаться, что он доволен. "Если я имею право съесть Бонапарта, я съем тут всех", - сделал вывод гордый сибирский орел.
И как вам материал?
Осел Бенджамин не на шутку распизделся о жизни скотного двора.